КУЛИКОВСКОЙ БИТВЕ — 635 ЛЕТ

Вчера исполнилось 635 лет со дня Куликовской битвы – сражения, находящегося в логике парадокса Русской истории, когда победа оказалась растянута во времени, рассеяна в исторической пространстве, стала легендой и символом. С точки зрения прямой, «либеральной» логики все выглядит очень странно. Свержение т.н. «ига» случилось только через сто лет, а через два года Тохтамышем была сожжена Москва и восстановлена выплата дани, Московское княжество (и не только оно) потеряло лучших… Но это была грандиозная, неслыханная победа. Доказанная всем ходом истории за столетия до того, как это словно впервые начал доказывать какой-нибудь Люттвак. В этой же логике случилось и Бородинское сражение – огромные потери, отступление и сданная Москва – а вышла победа.

Для того, чтобы победа на Куликовом поле случилась, нужны были усилия многих людей. Ивана Калиты, который остановил нашествия татар на Русь на 40 лет и вырастил поколение, не знавшее страха перед врагами и вышедшее на Куликовскую битву. Святителя Алексия, великого подвижника и молитвенника, который стал опекуном восьмилетнего князя Дмитрия (будущего Дмитрия Донского) и помог юному князю удержать за собой московский престол. Преподобного Сергия Радонежского, князей Дмитрия Донского, Владимира Андреевича Серпуховского, воеводы Дмитрия Ивановича Боброка-Волынского, которые «…стражу земли Русскые мужеством своим держаше».

Как все начиналось? В 1375 году правителем Орды становится Мамай — темник (начальник войска) хана Бердибека, не имевший законного права на престол, который могли занимать лишь чингизиды, и поэтому правивший от имени ничтожных ханов. Ему удалось объединить на некоторое время рассыпающуюся Орду, после чего нашлось время взглянуть и в сторону Руси. Правитель понимал, что «тишина» в тех краях становится все более угрожающей, и чувствовал, как незримо слабеет власть Орды. И он, собрав огромное войско, в которое входили степняки-кочевники, воины из подвластных ему Поволжья, Крыма и Кавказа, пошел на Русскую землю. Честолюбивый правитель решил одним ударом навсегда покончить с угрозой могуществу его власти, провести не набег, а именно нашествие, воскресить старые батыевы традиции и окончательно — духовно и политически — поработить Русь. Для этого он даже изучал документы времен Батыя. Кроме того, ощущая себя чужаком на престоле, он понимал, что только нашествие такого размаха могло доказать его приближенным, что он достоин называться правителем Золотой Орды. Нельзя не вспомнить и то, что принятие Ордой ислама в первой половине XIV столетия уничтожило существовавшую когда-то веротерпимость.

Московский князь Дмитрий Донской сознавал, что наступает время нанести Орде ответный удар, видел, что страха перед монголами уже нет. Лучшим доказательством этого было столкновение с монголами в 1378 году на реке Воже, где вражеские войска под руководством мурзы Бегича были разгромлены и бежали, забыв про обоз и пленников. Битва на Воже имела большой резонанс в Орде и на Руси. Мамай был вынужден отсрочить замышляемый им поход на Русь для более тщательной его подготовки, создания подавляющего превосходства в силах, с привлечением в союзники враждебных Москве литовского великого князя Ягайло Ольгердовича и рязанского князя Олега. Дмитрий же, а вместе с ним и жители Московского княжества все больше понимали, что от власти монголов можно освободиться и что главная битва впереди.

Существуют два литературных памятника XV века — «Задонщина» и «Сказание о Мамаевом побоище», которые передают ту атмосферу, что царила на Руси в канун Куликовской битвы и после нее. Из них мы узнаем, что в начале 1380 года три разных правителя — рязанский князь Олег, литовский князь Ольгерд (На самом деле в то время Литовским княжеством правил сын Ольгерда Ягайло (Ольгерд умер в 1377 году)) и Мамай — заключили между собой союз, согласно которому Мамай пойдет нашествием на Русь, Олег не будет выступать на стороне москвичей, а литовцы поспешат на помощь Мамаю (следует отметить, что «предательство» князя Олега в отношении Москвы оспаривается некоторыми историками). В Москве об этом было известно, и Дмитрий, зная наверняка, что решение о походе на Русь уже принято, стал готовиться к решающему сражению. Он разослал разведку, которая должна была следить за Ордой во время ее летнего кочевья, поскольку та всегда перед началом похода кочевала. Лошадей откармливали на тучных летних пастбищах, а маршрут кочевья выбирался так, чтобы к моменту выступления границы, которые следовало пересечь, были бы рядом. Как только стало известно, что Орда переходит Волгу, князь Дмитрий разослал гонцов по городам и княжествам с сообщением о том, что близко то время, когда понадобится помощь всех русских сил. «И прослышал князь великий Дмитрий Иванович, что надвигается на него безбожный царь Мамай со многими ордами и со всеми силами, неустанно ярясь на христиан и на христову веру и завидуя безголовому Батыю. И сильно опечалился князь великий Дмитрий Иванович из-за нашествия безбожных. И став пред иконою Господня образа, что в изголовье его стояла, и упав на колени свои, стал молиться». Князьям было приказано съезжаться в Москву со своими дружинами, а ополчению из разных городов — идти к Коломне. Датой сбора назначили праздник Успения Богоматери, 26 августа.

Затем были посланы «сторожи» — конные подвижные заставы, призванные следить за передвижениями Орды в степи, а также добыть «языка», который вскоре был захвачен и отправлен к великому князю. «Язык же был из сановных мужей» и сообщил великому князю, что «неотвратимо надвигается Мамай на Русь и что списались друг с другом и соединились с ним Олег Рязанский и Ольгерд Литовский. И не спешит царь оттого идти, что осени дожидается». Монголы совершали свои походы, как известно, осенью, после того как кони хорошо отдохнули, когда пышное разнотравье кончилось и уже наступали первые заморозки, сковывавшие льдом реки и превращавшие их в дороги. Тем временем в Москву собрались князья. «И пришли к нему князья белозерские, готовы они к бою, прекрасно снаряжено войско их… И вот князь великий Дмитрий Иванович, взяв с собой брата своего князя Владимира Андреевича и всех князей русских, поехал к Живоначальной Троице, на поклон к отцу своему духовному, преподобному Сергию, благословение получить от святой той обители. И просил его преподобный Сергий, чтобы прослушал он Святую Литургию, потому что был тогда день воскресный и чтилась память мучеников Флора и Лавра.

По окончании же Литургии просил святой Сергий со всею братиею великого князя, чтобы откушал хлеба в доме Живоначальной Троицы, в обители его. Великий же князь был в замешательстве, ибо пришли к нему вестники, что уже приближаются поганые татары. И просил он преподобного, чтобы его отпустили. И ответил ему преподобный старец: „Это твое промедление благим для тебя поспешением обернется. Ибо не сейчас еще, господин мой, смертный венец носить тебе, но через несколько лет, а для многих других теперь уже венцы плетутся… Князь же великий сказал: „Дай мне, отче, двух воинов из своих братий — Пересвета Александра и брата его Андрея“». Иноки, бывшие брянские бояре, были тут же отданы князю, причем преподобный Сергий возложил на них схиму, как бы напутствуя на смерть. Можно лишь представить, как уплотнилось время в те дни, как неслись из Москвы Дмитрий Донской и князья в Троицу и обратно в Москву, потому что совсем немного оставалось дней до праздника Успения, когда они должны были быть в Коломне.

Возвратившись в Москву, они назначают выход на 27 августа. «В тот день решил князь великий выйти навстречу безбожным татарам». Со своим братом Владимиром Андреевичем Дмитрий пошел в Успенский собор молиться перед гробницей святителя Петра, затем в Архангельский собор — поклониться гробам родителей и предков. «Княгиня же великая Евдокия, и Владимира княгиня Мария, и других православных князей княгини, и многие жены воевод, и боярыни московские, и жены слуг их стояли, провожая, от слез и кликов сердечных не могли слова сказать, свершая прощальное целование. И остальные княгини, боярыни и жены слуг также свершали со своими мужьями прощальное целование и вернулись вместе с… княгинею. Князь же великий, еле удерживаясь от слез, не стал плакать при народе… сильно прослезился, утешая свою княгиню, и сказал: „Жена, если Бог за нас, то кто против нас?“» В это время в трех кремлевских воротах — Никольских, Спасских и Константино-Еленинских, ближайших к Москве-реке, — встало московское духовенство. Священники держали чаши со святой водой и кресты, и через эти ворота из города стало тремя дорогами выходить огромное войско (некоторые исследователи оценивают его в 200 тысяч человек), которое собралось по призыву князя в Москве. Воины шли ряд за рядом, строй за строем через народ, священники напутствовали их крестами и кропили святой водой. По трем дорогам уходило войско в сторону Коломны, а княгиня Евдокия и остальные княгини собрались в светлице наверху терема и оттуда через окно смотрели, как уходит за горизонт тремя потоками, сливаясь где-то там в единое войско, московская рать. Они понимали, что вернутся далеко не все, и «слезы лились, как речная струя».

В день Успения Богоматери войска собрались под Коломной, на Девичьем поле, где был устроен смотр всему огромному войску. Полкам был придан строй, который следовало держать во время похода, назначены были воеводы большого полка, полков левой и правой руки, и отдан приказ, чтобы при прохождении через Рязанскую землю не тронуть волоса с головы рязанцев, не допустить никаких насилий и грабежей. Князь Дмитрий прекрасно понимал, сколь много будет зависеть во время битвы от духовного состояния воинов, поэтому на Куликово поле надо было прийти, не запятнав свою душу убийством, грабежом и насилием. И через Рязанское княжество огромная московская рать прошла тихо и двинулась к берегам Дона. Было известно, что литовский князь идет на помощь Мамаю. Встал вопрос: где встречать врагов? Было принято единственно правильное решение: ускорить движение, чтобы попытаться опередить соединение монголов с литовцами. Литовское войско было очень большим, и Дмитрий понимал, что если это соединение произойдет, то шансы на победу будут ничтожны.

«Когда князь великий был на месте, называемом Березуй, за 23 поприща от дома, настал уже пятый день месяца сентября. Прибыли двое из сторожей заставы… добыли знатного языка из сановников царского двора, и рассказывал тот язык: уже царь на гати стоит, но не спешит, поджидает Ольгерда Литовского». Посовещавшись со своими советниками, князь решил переправляться через Дон. «И князь великий приказал своему войску через Дон переправляться, а в это время разведчики поторапливают, ибо приближаются поганые татары. А за многие дни множество волков стеклось на место то, завывая страшно, беспрерывно все ночи, предчувствуя грозу великую». Стаи волков шли перелесками по бокам от войск, предвкушая богатую поживу, а по ночам они располагались вокруг лагеря русских воинов и страшно выли, что, без сомнения, погружало русских воинов в невеселые думы. Когда же переправились через Дон, то стало ясно, что остаются уже не дни, а часы до начала битвы. Русское войско, переправившись через Дон, встало на поле фронтом к врагу: сторожевой полк, большой полк, полки левой и правой руки. Впереди было сторожевое охранение.

«Тогда начал Дмитрий Иванович с братом своим князем Владимиром Андреевичем вплоть до шестого часа полки расставлять. Некий воевода пришел с литовскими князьями именем Дмитрий Боброк, родом из Волыни, который знатным был полководцем. Хорошо он расставил полки по достоинству, как и где ему подобает стоять». Вечером князь еще раз объехал полки: «Ибо ночь наступила уже светоносного праздника Рождества Пресвятой Богородицы. Осень тогда затянулась и днями светлыми еще радовала. Была в ту ночь теплынь большая и очень тихо. И туманы от росы встали… Сказал Дмитрий Волынец великому князю: „Хочу, государь, в ту ночь примету свою проверить“». И они ночью выехали на нейтральную полосу. «Став между двумя войсками, поворотясь на татарскую сторону, услышал стук громкий, крик, вопль, будто торжище сходится, будто город строится… Слева же от татарского войска волки воют грозно, по правой стороне войска татарского вороны кличут и гомон птичий громкий очень, а по левой стороне будто горы шатаются — гром страшный. По реке же Непрядве гуси и лебеди крыльями плещут, небывалую грозу предвещая…» На русской же стороне была полная тишина, не доносилось ни звука.

Этот эпизод, изложенный неизвестным повествователем, представляет немалый интерес для понимания психологии и духовной организации русского человека. С вражеской стороны слышны были шум, крики, гомон, там предвкушали победу и веселились. А на русской стороне стояла гробовая тишина. Русские воины готовились к бою, исповедовались, читали молитвы, думали и в благоговении проводили, может быть, последний вечер в своей жизни. Перед лицом смерти нельзя веселиться, вести себя легкомысленно, поскольку предстоит встреча с Богом, Божий суд, к которому нужно подготовиться достойно. И эта традиция была жива всегда. Вспомните, что в известном стихотворении М. Ю. Лермонтова «Бородино» описывается такая же сцена: «И слышно было до рассвета, как ликовал француз», — французы пировали, надеясь на скорую победу. «Но тих был наш бивак открытый. Кто кивер чистил весь избитый, кто штык точил, ворча сердито, кусая длинный ус». И то же самое было перед битвой на Курской дуге в 1943 году.

Этой глухой ночью князь и Дмитрий Боброк-Волынец поставили в находящуюся неподалеку дубраву засадный полк — отборных конных дружинников во главе с двумя лучшими полководцами, двоюродным братом князя Дмитрия Владимиром Андреевичем и самим Дмитрием Боброком. Наступило утро 8 сентября 1380 года. Туман рассеивался медленно. Когда он исчез совсем, наступил второй час дня и «начали у обоих войск возноситься звуки боевых труб».

Князь не желал уклоняться от борьбы, быть в стороне от битвы, где погибают его товарищи. Однако вместе с тем сознавал, что он глава войска и государства и с его гибелью участь русского войска будет решена. Поэтому он пошел на военную хитрость, чтобы не погибнуть вскоре после начала сражения, так как понимал, что на княжеский стяг будет направлена самая лютая татарская атака. Под его княжеским стягом (а русский стяг был в то время темно-красного цвета с вышитым золотом Спасом Нерукотворным) стал ближайший боярин Михаил Бренок, одетый в княжеские одежды. Сам князь хотел отправиться со сторожевым полком, но его отговорили, и он как простой дружинник стал в ряды большого полка.

Битва началась поединком татарского богатыря Челубея и Александра Пересвета. «Уже близко друг к другу подходят сильные полки, и тогда выехал злой печенег из большого войска татарского, перед всеми доблестью похваляясь, видом подобен древнему Голиафу. И… от него Александр Пересвет, монах, который был в полку Владимира Всеволодовича, и, выступив из рядов, сказал: „Этот человек ищет подобного себе. Я хочу с ним переведаться“. И был на голове его шлем, как у архангела, вооружен же он схимою по повелению игумена Сергия. И сказал: „Отцы и братья, простите меня, грешного. Брат мой Андрей Ослябя, моли Бога за меня…“ Бросился на печенега и добавил: „Игумен Сергий, помоги мне молитвой“. Печенег же устремился навстречу ему, и христиане воскликнули: „Боже, помоги рабу своему!“ И ударились крепко копьями, едва земля не преломилась под ними, и повалились оба с коней на землю и скончались». И хоть погибли оба, но духовная победа была уже налицо, потому что татарин был в доспехах, а Пересвет только в схиме — духовной броне.

Сразу после этого войска сошлись, и началась схватка. В течение шести часов шла рукопашная. Стена ломила стену, раненые погибали, истекая кровью, люди задыхались от жары, умирали от удушья, раздавленные телами сцепившихся воинов, а те, кто падал под копыта лошадей, уже никогда не поднимались. Через несколько часов татары постепенно стали теснить русские войска, проломив сначала сторожевой полк, потом врубившись в большой полк и полки правой и левой руки. Однако русское войско не бежало, а, пятясь, теряя своих товарищей, отходило, держа ряды, к Непрядве. «Когда же настал седьмой час дня, по Божьему попущению за наши грехи начали поганые одолевать. Вот уже из знатных людей многие перебиты, богатыри же русские, воеводы, удалые люди, будто деревья дубравные, клонятся к земле под конские копыта. Многие сыны русские сокрушены. Самого великого князя ранили сильно и с коня его сбросили. Он с трудом выбрался с поля, ибо не мог больше биться».

А засадный полк все стоял и стоял. Что испытали эти ратники, видя, как их товарищи погибают, можно только гадать, но Дмитрий Боброк, пожилой человек и опытный воин, удерживал рвавшегося в бой молодого князя Владимира Андреевича: «„Беда, княже, велика, но еще не пришел наш час. Начинающий раньше времени вред себе принесет, ибо колосья пшеничные подавляются, а сорняки растут и буйствуют над благорожденными. Так что немного потерпим до времени удобного и в тот час воздадим по заслугам противникам нашим“.

И вот наступил восьмой час дня, когда ветер южный потянул из-за спин нам. И воскликнул Волынец голосом громким: „Княже Владимир, наше время настало, час удобный пришел“. И прибавил: „Братья мои, друзья, смелее, сила Святого Духа помогает нам!“» И засадный полк, пустившись галопом, строем внезапно врезался с тыла в татар. Законы конного боя таковы, что при отражении кавалерийской атаки необходимо встречать ее плотно сомкнутым строем и тоже на галопе, иначе войско теряет порядок и становится добычей тех, кто строй сохранил. А татары оказались меж двух фронтов и перестроиться уже не могли. В тот же момент оставшиеся русские ряды, почувствовав, что татары остановились и пытаются развернуться, собрали последние силы и перешли в наступление, помогая коннице. Началось избиение татар, которое продолжалось до вечера. Мамай, стоявший в стороне на Красном холме, увидев, что происходит, бежал, а с ним и его свита. Догнать их так и не смогли, хоть и преследовали около 40 километров до реки Мечи. Князь Владимир встал на поле под багряным знаменем. «Страшно, братья, зреть тогда и жалостно видеть и горько взглянуть на человеческое кровопролитие…»

Когда все затихло, стало ясно, что князя Дмитрия нет среди уцелевших, и его начали искать. Стало известно, что он сражался сразу с тремя, под ним пала одна лошадь, а затем вторая, а потом кто-то видел, как он, уже пеший, отбивался от татар. Стали осматривать павших, объезжать поле и наткнулись на него в дубраве. Два воина, Федор Сабур и Григорий Холопищев, оба родом костромичи, чуть отошли от места битвы и набрели на великого князя, всего избитого и израненного. Он лежал в тени срубленного березового дерева, которым кто-то заботливо прикрыл князя от случайного взгляда врага. Воины увидели его и, слезши с коней, поклонились князю. Сабур тотчас же вернулся сказать о том князю Владимиру и воскликнул: «Князь великий Дмитрий Иванович жив и царствует вовеки!»
К князю помчался Владимир Андреевич. Дмитрий был без сознания, и его стали приводить в чувство. Открыв глаза, он проговорил тихо: «Что там, поведайте мне». Когда он потерял сознание, исход битвы еще не был ясен. Когда же он узнал, что татары разгромлены, к нему стали возвращаться силы, ему помогли сесть на коня, и он начал объезжать поле. Приблизившись к тому месту, где стоял под княжеским стягом Михаил Бренок, князь увидел его мертвым и заплакал.

После этого началось семидневное «стояние на костях» на Куликовом поле. В течение недели русское войско хоронило своих товарищей. Для простых воинов рыли огромные братские могилы, а бояр и князей клали в дубовые гробы-колоды, чтобы везти в Москву и те города, из которых они пришли. Только после того как последний русский ратник был похоронен, войско двинулось обратно. Проходя через рязанские земли, войско Дмитрия Донского заняло Рязань. Князь Олег бежал. Когда воины вошли уже в московские пределы, то вся Москва с большой радостью и великой скорбью вышла встречать победителей за город, к Андроньеву монастырю (на этом месте и сейчас стоит часовня). Живыми вернулось чуть больше трети. От монастыря войско вместе с простыми горожанами и духовенством пошли к Москве.

Так совершилась победа на Куликовом поле. Победа не только над татарами — победа над собственной робостью, нерешительностью и многовековой разделенностью. Ведь в Куликовской битве разноплеменной татарской рати противостояли уже не разрозненные полки москвичей, ярославцев, владимирцев, нижегородцев, а единое русское войско, сплоченное незыблемой верой в правоту своего дела, единой духовной идеей. Именно в этом сражении те тысячи людей, что проживали на Руси, стали русским народом, объединенным спасительной верой в Бога и осознавшим Москву и земли вокруг нее своей родиной.

Именно поэтому Куликовская битва была воспета во множестве сказаний, повестей, стихов и песен, и ничто никогда уже не могло изгладить память о ней из народного сердца. Воплотилась она в храмах и монастырях: под Коломной воеводой Боброком в память о ней поставлен Бобренев монастырь, а преподобным Сергием там же основан Старо-Голутвинский монастырь. В столице же в начале улицы Солянки, по которой уходили из города княжеские войска, возведен небольшой деревянный храм Всех Святых на Кулишках. Перестроенный в XVII веке в камне, он и в наши дни украшает Славянскую площадь, возвращая мыслями нас к той скорби и радости, что испытала наша столица шесть веков назад. На улице Рождественке матерью Владимира Андреевича Храброго был поставлен в память о победе Рождественский монастырь.

Читайте также
 Уильям Блум: «Мы живем в эпоху «второй холодной войны»»

8 октября на базе факультета гуманитарных и социальных наук РУДН состоялась открытая встреча Уильяма Блума на тему «Правда о внешней политике США и […]

 Я достаю из широких штанин

Президент России Владимир Путин подписал указ о предоставлении американскому боксеру Рою Джонсу-младшему российского гражданства. «Удовлетворить заявление о приеме в гражданство […]

 Замечтательный

Цорионов порадовал нас новым откровением. Как видим, расправившись с манежными хулителями и школьными глобусами, он теперь «ведет переговоры с Асадом […]